РОДИТЕЛИ — РЕБЕНОК

В детстве вас приучали к чувству вины взрослые, в особенности члены вашей семьи. В конце концов, если они испытывают чувство вины и это для них хорошо, должно быть хорошо и для вас! Если им не нравилось то, что вы делали или говорили, вас называли «плохой девочкой» или «плохим мальчиком».

Осуждали вас, а не ваши поступки. На протяжении всех детских лет, особенно первых пяти, вас учили отзываться на «хорошее» и «плохое», «правильное» и «неправильное». Чувство вины при этом внедрялось в ваше подсознание через систему вознаграждения и наказания. Именно в этом возрасте вы начали отождествлять себя с характером своих поступков.

Родители невольно используют чувство вины как средство контроля над своими детьми. Они говорят ребенку, что, если он не сделает то-то, они очень расстроятся. Их оружием служат фразы вроде «что подумают соседи?», «ты позоришь нас!», «ты разочаровываешь нас!», «ты мог бы добиться большего!», «где твои манеры?» Этот список можно продолжать до бесконечности. Каждый раз, когда вы терпите неудачу, пытаясь порадовать своих родителей, они разыгрывают козырную карту. В результате вы вырабатываете схему поведения, направленную в первую очередь на удовлетворение моральных норм окружающих.

Чтобы избежать чувства вины, говорите и делаете то, чего хотят от вас другие, каждый раз приходя к выводу, что лишь в этом случае понравитесь всем. Таким образом вы развиваете устойчивую потребность производить хорошее впечатление на других.

РЕБЕНОК — РОДИТЕЛИ

В противоположность вышеописанному способу дети часто с помощью чувства вины манипулируют своими родителями. Большинство взрослых хотят быть «хорошими» и не могут справиться с ощущением, будто их ребенок считает их поведение нечестным или безразличным. Для принуждения ребенок оперирует фразами вроде «на самом деле ты не любишь меня!» или «родители такого-то разрешили ему это». Он также напоминает старшим о том, что они делали или не сделали, интуитивно понимая: это рождает в них чувство вины.

Эта схема поведения была усвоена в результате наблюдения за взрослыми. Ребенок не знает механизма ее работы, лишь понимая, что она наиболее эффективна для достижения желаемого. Поскольку манипуляция — одно из основных детских занятий, ребенку не требуется много времени для усвоения урока.

Вина — это усвоенная эмоциональная реакция. Описанное поведение не является естественным. Если ваш ребенок пытается принудить вac к чему-либо с помощью чувства вины, можете быть уверены: он перенял эту тактику у хорошего учителя — у вас!
ВИНА ЧЕРЕЗ ЛЮБОВЬ

«Если бы ты любил меня..» Так начинается одна из наиболее распространенных фраз, используемых для манипуляции своим партнером. Когда мы говорим: «Если бы ты любил меня, ты бы сделал это», — мы. в сущности, говорим; «Ты виноват, потому что не сделал этого» — или: «Если ты откажешься это сделать, значит, ты не любишь меня по-настоящему».

Конечно, мы всегда должны показывать свою любовь и заботливость, даже если нам приходится усваивать невротическую схему введения! Если слова не действуют, мы можем прибегать к таким вещам, как наказание молчанием отказ от секса, обида, гнев, слезы или хлопанье дверьми.

Другая тактика заключается в использовании чувства вины для наказания своих родителей за поведение, не соответствующее нашим ценностям и убеждениям. Копание в старых грехах и напоминание о том, как они были «не правы», помогают поддерживать чувство вины. Пока наши родители чувствуют себя виноватыми, мы можем манипулировать ими. Этот тип отношений подразумевает, что наша любовь зависит от особого поведения, которого мы добиваемся от своих родителей. Когда они не подчиняются, мы используем чувство вины для их «исправления».

Это лишь несколько способов, внедряющих чувство вины в отношения, основанные на любви.
ВИНА, ВНУШАЕМАЯ ОБЩЕСТВОМ

Все начинается в школе, когда вы оказываетесь неспособны удовлетворить требования учителей. Вас заставляют испытывать вину за свое поведение, внушая, что вы могли бы добиться большего или что подвели своего учителя. Не пытаясь добраться до корня проблемы — ошибочного Осознания ученика, — учитель давит на чувство вины. Оно приносит мало пользы обучению, хотя и служит эффективным средством контроля.

Общество внушает вам необходимость подчинения. Если вы делаете или говорите то, что считается социально неприемлемым, в вас развивают чувство вины. Наша тюремная система — превосходный пример воплощения теории вины.

Если вы нарушаете моральный кодекс общества, то вас наказывают заключением в исправительном заведении. В течение этого времени от вас ждут раскаяния в содеянном. Чем тяжелее преступление, тем дольше вам предстоит раскаиваться.

Потом вас выпускают как предположительно реабилитированного человека, не решив главную проблему: не исправив ошибочное Осознание, а именно — низкую самооценку. Неудивительно, что семьдесят пять процентов заключенных становятся рецидивистами.

Чувство вины, внушаемое общественным воспитанием, заставляет вас беспокоиться о том, как другие отнесутся к вашим поступкам. Вы настолько озабочены чужим мнением, что не можете освободиться для главного: достижения собственных целей. Вы стремитесь посоветоваться с окружающими, прежде чем сделать или сказать что-то, способное их расстроить.

Поэтому в обществе так сильны правила этикета. Для большинства людей вопрос: с какой стороны тарелки класть вилку? — в буквальном смысле вопрос жизни и смерти! Вся их жизнь управляется социально приемлемыми схемами поведения, потому что они не могут вынести чувства вины. К несчастью, люди чаще предпочитают быть вежливыми, чем оставаться самими собой.
СЕКСУАЛЬНАЯ ВИНА

Сексуальная вина долгое время была частью американского способа жизни. Прошлые поколения жили с сексуальными ценностями, несовместимыми с естественным желанием. Принуждаемые религиозным воспитанием, где все формы сексуального самовыражения были снабжены ярлыками «хорошо» или «плохо», «естественно» или «грешно», люди передавали свои убеждения от поколения к поколению, как заразную болезнь.

Если ваша система ценностей включала какую-либо форму сексуальности, считавшуюся морально неприемлемой, вас принуждали испытывать чувство вины и стыда. Такие вещи, как мастурбация, внебрачный секс, порнография, гомосексуализм, аборты и т. д., были «плохими» и «грешными».

В результате сегодня существует множество сексуальных табу, порожденных подавляемым чувством вины.

Для среднего человека, с детства воспитанного на представлениях о греховности секса, невозможно наслаждаться любым сексуальным удовлетворением, не испытывая чувства вины. До тех пор, пока партнеры не поймут, что ЛЮБАЯ ФОРМА СЕКСУАЛЬНОГО САМОВЫРАЖЕНИЯ, НАХОДЯЩАЯСЯ В ПРЕДЕЛАХ СИСТЕМЫ ЦЕННОСТЕЙ ЧЕЛОВЕКА И НЕ НАНОСЯЩАЯ ФИЗИЧЕСКОГО ВРЕДА ДРУГОМУ, ПРАВИЛЬНА НЕЗАВИСИМО ОТ ТОГО, ЧТО ГОВОРЯТ ИЛИ ДУМАЮТ ОСТАЛЬНЫЕ, они никогда не приобретут богатого и полного сексуального опыта.
РЕЛИГИОЗНАЯ ВИНА

Религия сделала очень многое для развития и внедрения чувства вины в сознание среднего человека. Именно вследствие наличия понятия первородного греха вина является средством контроля над религиозными людьми.

Через ложную концепцию совершенства многие религиозные конфессии внедряют чувство вины в сознание тех людей, которые не подходят под их моральные критерии, основанные на их интерпретации Писания. Они начинают с предпосылки, что любое суждение основано на понятии совершенства. Они говорят, что совершенство — это «хорошо», а несовершенство — «плохо».

Ошибочная интерпретация ограничила понимание истинного значения слова. Если вы поместите под микроскоп десять тысяч одинаковых предметов, то увидите, что среди них нет и двух абсолютно схожих.

Каждое существо четко отличается от другого: это биологический, психологический, философский и метафизический факт. Любая личность является выражением Творческого Разума, поэтому совершенство относительно, как, впрочем, и все остальное. Уоллес Стивене говорит об этом так:

Двадцать человек, идущих через мост
В одну деревню, —
Это двадцать человек,
идущих через двадцать мостов
В двадцать деревень…

Некоторые церкви, ожидающие, что два человека будут одинаково понимать Бога, Истину и Библию, приговорили своих верующих к неудаче в их исканиях.

Как ни парадоксально, но, чтобы быть «совершенным», вы должны иметь изъяны. Несовершенства — это средства, способствующие вашему развитию, побуждающие все человечество к творчеству. Не иметь изъянов — значит быть стерильной личностью, не нуждающейся в умственной, физической, эмоциональной и духовной эволюции. Желание преуспеть, неиспорченное чувством вины, необходимо людям для того, чтобы добиваться все лучших результатов.

Человеку, убежденному в том, что все грешное плохо», трудно увидеть ценность и красоту, — да, даже красоту! — в грехах и ошибках. Церковь утверждает, что грех — это «плохо», однако немногие священники будут отрицать, что мы учимся на своих ошибках. Различие заключатся в том, усвоим ли мы тот конкретный урок, которому они учат нас. Некоторые мировые свершения принадлежат людям, чьи недостатки были двигателем в творчестве.

Если вы читали биографии великих людей, внесших существенный вклад в развитие человечества, то могли видеть, что они все без исключения обладали изъянами, многие из которых общество считало «греховными». Осознание этого факта позволит вам переоценить в перспективе ваше собственное чувство вины.

Оно бесполезно и саморазрушительно. Достаточно иметь желание преодолеть так называемые недостатки, грехи и ошибки.
САМОНАКЛАДЫВАЕМАЯ ВИНА

Это наиболее деструктивная форма вины. Мы налагаем ее на себя, чувствуя, что нарушили свой моральный кодекс или моральный кодекс общества.

Вина возникает, когда мы оглядываемся на свое прошлое и видим; что совершили неразумный выбор или поступок. Мы рассматриваем содеянное — было ли это неконструктивной критикой, воровством, обманом, ложью, преувеличением, нарушением религиозных норм или любым другим неприемлемым для нас поступком — в свете нашей теперешней системы ценностей. В большинстве случаев испытываемая вина является способом доказать, что наши поступки нам небезразличны и мы о них сожалеем. Мы одновременно сечем себя розгами за содеянное и пытаемся изменить прошлое. При этом не можем понять, что прошлое не изменить.

Невротик всегда испытывает чувство вины. Сбалансированная цельная личность учится на примерах из прошлого. Между первым и вторым существует огромное различие.

Отбывание приговора за воображаемую вину — невротическая привычка, от которой вам следует избавиться, если вы хотите когда-нибудь обрести уверенность в себе. Чувство вины ни на йоту вам не поможет. Оно лишь сделает вас пленником прошлого и лишит возможности предпринять какие-либо позитивные действия в настоящем. Лелея чувство вины, вы ускользаете от ответственности за свою сегодняшнюю жизнь.

Отрывок из книги ‘Роберт Энтони. Секреты уверенности в себе’

Перед нами опять разыгрывается сцена похищения. Могучее животное завлекает девочку обманным путем. Волк любит есть детей, но вместо девочки в его животе оказываются камни. С точки зрения «марсианина», эта история вызывает целый ряд интересных вопросов. Он принимает ее на веру целиком, вместе с говорящим волком, хотя с таковым никогда не сталкивался. Но, размышляя о случившемся, он гадает: «Что все это может означать?» и «Что представляют собой люди, с которыми это могло случиться?» Сказка о Красной Шапочке с точки зрения марсианина.

…Однажды мать послала Красную Шапочку отнести пирожок бабушке, которая жила за лесом. По дороге девочка встретила волка. Вопрос: какая мать пошлет маленькую девочку в путь через лес, где водятся волки? Почему она не отнесла еду сама или не пошла с дочерью? Если бабушка столь беспомощна, почему мать позволяет ей жить одной в отдаленной хижине? Но если уж девочке обязательно надо было идти, то почему мать не запретила ей останавливаться и заговаривать с волками? Из истории ясно, что Красная Шапочка не была предупреждена о возможной опасности. Ни одна настоящая мать не может быть в действительной жизни столь беспечной, поэтому создается впечатление, будто мать совсем не волновало, что произойдет с дочерью, или она решила от нее избавиться. В то же время, едва ли найдется другая такая же бестолковая маленькая девочка. Как могла она, увидев волчьи глаза, уши, лапы и зубы, все еще думать, что перед ней ее бабушка? Почему не бросилась бежать из дома? И кем же она была, если потом помогала набивать волчий живот камнями! В любом случае, всякая добрая девочка после разговора с волком не стала бы собирать цветочки, а сообразила бы: «Он собирается съесть мою бабушку, надо скорее бежать за помощью».

Даже бабушка и охотник не свободны от подозрений. Если посмотреть на эту историю как на драму с участием реальных людей, причем увидеть каждого со своим собственным сценарием, то мы заметим, как аккуратно (с точки зрения марсианина) их личности сцеплены друг с другом.

1. Мать, видимо, стремится избавиться от дочери с помощью «несчастного случая», чтобы в конце истории разразиться словами: «Ну разве это не ужасно! Нельзя даже пройти по лесу без того, чтобы какой-нибудь волк…»

2. Волк, вместо того, чтобы питаться кроликами и прочей живностью, явно живет выше своих возможностей. Он мог бы знать, что плохо кончит и сам накличет на себя беду. Он наверное читал в юности Ницше (если может говорить и подвязывать чепец, почему бы ему его не читать?). Девиз волка: «Живи с опасностью и умри со славой».

3. Бабушка живет одна и держит дверь незапертой. Она, наверное, надеется на что-то интересное, чего не могло бы произойти, если бы она жила со своими родственниками. Может быть, поэтому она не хочет жить с ними или по соседству. Бабушка кажется достаточно молодой женщиной — ведь у нее совсем юная внучка. Так почему бы ей не искать приключений?

4. Охотник — очевидно, это тот спаситель, которому нравится наказывать побежденного соперника с помощью милой маленькой особы. Перед нами явно подростковый сценарий.

5. Красная Шапочка сообщает волку, где он может ее снова встретить, и даже залезает к нему в постель. Она явно играет с волком. И эта игра заканчивается для нее удачно.

В этой сказке каждый герой стремится к действию почти любой ценой. Если брать результат таким, каков он есть на самом деле, то все в целом — интрига, в сети которой попался несчастный волк: его заставили вообразить себя ловкачом, способным одурачить кого угодно, использовав девочку в качестве приманки. Тогда мораль сюжета, может быть, не в том, что маленьким девочкам надо держаться подальше от леса, где водятся волки, а в том, что волкам следует держаться подальше от девочек, которые выглядят наивно, и от их бабушек. Короче говоря: волку нельзя гулять в лесу одному. При этом возникает еще интересный вопрос: что делала мать, отправив дочь к бабушке на целый день?

Если читатель увидит в этом анализе цинизм, то советуем представить себе Красную Шапочку в действительной жизни. Решающий ответ заключается в вопросе: кем станет Красная Шапочка с такой матерью и с таким опытом в будущем, когда вырастет?

Отрывок из книги «Игры, в которые играют люди. Люди, которые играют в игры».

В рассказе описан небольшой эпизод из личного опыта общения со слепым от рождения (тотальная слепота) человеком.

…Я подошел к двери и осторожно постучал. Ответа не последовало. Потоптавшись немного, я осторожно потянул за ручку.

- Да, да, заходите — прозвучал негромкий голос. – Извините, что не ответил сразу. Тут у меня с компьютером, то есть с программой, понимаешь, неполадки…

Александр сидел, уткнувшись в клавиатуру и аккуратно «перебирал» клавиши.

- Ничего не понимаю – пробубнил он. – Вчера все работало, а сегодня как будто заклинило. Я ведь проверял…

Он наклонился и вытащил из дисковода дискету. Осмотрев ее, затолкал обратно.

- Да нет, все правильно, вчера с нее загружался. А!.. Ну да, я же забыл…

Тонкие, гибкие пальцы забегали по клавиатуре и экран, до этого смотревший на него немигающим взглядом, «ожил». Побежали строчки с текстом, из динамиков раздался компьютерный голос, вещающий о каких-то там преимуществах, но Александр уже повернулся ко мне лицом, и было заметно его нескрываемое удовлетворение.

- Ну, слава богу! – с улыбкой проговорил он. – С этими программами вечная проблема… И кто их только придумывает? Сюда бы их, на этот стул, да за этот… – Он кивнул головой в сторону компьютера, застывшего в позе далеко уже не молодой служебной собаки, которой приказали ждать.

Александр был, как всегда, одет в аккуратный недорогой костюм серого цвета и выбрит без единой царапины. Я с некоторой досадой подумал о том, что у меня почти никогда не получается избежать порезов при бритье и наверное не получится никогда. Но больше всего меня поражало качество узла на его галстуке. Не люблю галстуки. Шею давят. А завязать узел, что бы он выглядел безупречно, для меня просто неразрешимая задача…

- Опять любуетесь узлом на галстуке?

Я вздрогнул, а мой собеседник, издевательски проведя по своей щеке тыльной стороной ладони, окончательно привел меня в чувство.

- Издеваетесь? — пробубнил я, – все равно научусь, – соврал, и устроился поудобнее.

- Ну-ну. — Александр усмехнулся и уже спокойным голосом спросил: – Так о чем Вы сегодня хотели со мной поговорить?

Я полез в карман за блокнотом, но почему-то вместо него нащупал купленную в киоске дешевую зажигалку под «Zippo», вытащил ее и машинально чиркнул.

- А где же Ваша Zippo, которую Вы мне показывали? Что, газ кончился? Съехидничал Александр.

- Да вот, потерял где-то. Жалко. Пришлось другую купить.

- Ну-ка, покажите.

Я протянул ему зажигалку.

- Барахло. И недели не протянет. Я таких насмотрелся. С виду вроде ничего, а на деле – барахло. Можете сразу выкидывать. Вон, корзина под столом, – и Александр ткнул пальцем в мусорный ящик в виде коробки из-под принтера.

- Это у вас корзина – барахло. А зажигалка у меня – что надо. И горит ровно и зажигается легко. Попробуйте!

Он крутанул колесико и кремень тут же полетел куда-то в угол комнаты. Через секунду зажигалка, помахав мне на прощанье откинутой крышкой, полетела в мусорную коробку…

- Зачем? – застонал я, – ведь можно было вставить другой…

- Лучше вставить другие мозги, что бы не покупать всякую ерунду… Сейчас. У меня тут… – с этими словами Александр с гордостью выудил из недр своего стола китайский ширпотреб не поддающийся никакой оценке…

- Держите. Если после первого прикуривания выживите, будете жить долго и счастливо.

- Ну да, и умрем…

- А как же! Берите, берите.

Я бережно положил зажигалку в карман с твердым намерением выкинуть ее потом подальше в безлюдном месте.

- Да не переживайте Вы так. – Александр поправил слегка сбившийся узел галстука. – Хотите, я в столе пороюсь, кажется у меня еще где-то…

- Нет, спасибо. Я даже рассмотреть-то сою «Zippo» толком не успел.

- Ну, если бессонница мучить будет, позвоните мне, я расскажу.

Я хотел съязвить, но вовремя осекся и принялся вспоминать, зачем я собственно пришел. В комнате повисла тишина. Я подумал про свой блокнот со скучающими закладками, про зажигалки, еще про что-то и вдруг, не знаю почему спросил:

- А сколько зажигалок одновременно Вы можете себе представить?

- Не понял. Увидеть?

- Нет, именно представить. Ну, как будто бы Вы их видите.

- А… Ну, не знаю. Две, может три. Нет. Постойте. – Александр слегка подвигал пальцами – Две точно вижу. Три уже хуже. Ну, вот примерно… А почему Вы спросили?

- Я тоже не могу больше представить, — я был, мягко говоря, удивлен.

- Но ведь Вы же… Хм… Любопытно.

- И мне любопытно.

- Ну, пишите диссертацию, — он ухмыльнулся, – я Вам сколько надо напредставляю…

- Мне не надо «сколько надо», — съехидничал я, – мне надо сколько есть. А есть столько же, сколько и у зрячих. И диссер тут не причем, мне до него как…

Я пошевелил пальцами, пытаясь представить зажигалки. То, что мне удалось представить, было явно неработоспособным. Александр сидел тихо и наблюдал за мной.

- Корячитесь? Мне плохо видно.

- Не корячусь, а пытаюсь представить. Как Вы.

- Научитесь сначала галстук завязывать и бриться по человечески, а потом «представляйте»… Простите…

Мы опять замолчали. За окном темнело, и на зимнем небе появились первые звезды. Одна, вторая. Я досчитал до пяти, и мне пришла в голову абсолютно глупая, как мне показалось, мысль…

- Вы знаете, что такое звезды?

Мы не первый раз встречались с Александром. Он привык к моим «нелепым» вопросам и реагировал на них спокойно.

- Да. Знаю.

- Хотите посмотреть?

Я спросил и испугался. Не так надо было формулировать. Осторожно. Очень осторожно. Сколько раз себе об этом говорил. Но, что сказано, то сказано…

- Я объясню, — поторопился я исправиться, – ну, попробую…

- Валяйте. Если бы не знал Вас, выгнал бы в шею…

- У Вас иголка найдется?

- ?..

- Ну, обычная, швейная.

- А булавка подойдет? – Александр достал из кармана среднего размера погнутую булавку и протянул мне, – нанизывать меня будете?

Я уже пожалел о своем предложении, но отступать не хотелось.

- Можно Вашу руку, точнее, ладонь? – спросил я осторожно.

Я уже знал, что слепые очень бережно относятся к своим рукам, поэтому протянутая для «эксперимента» ладонь была для меня высшим знаком доверия. Я осторожно взял ее и, сделав небольшую паузу, слегка дотронулся булавкой. Рука дернулась, но не отстранилась.

- Забавно, — сказал Александр. – и что?

- Ну как что?, – я так же осторожно но, насколько мог, быстро «уколол» его ладонь в нескольких местах. – А теперь попробуйте представить себе, много таких «звездочек» в темноте. Очень много, двумя руками… Ну…

То, что я увидел, было похоже на молитву. Сидящий человек с повернутыми перед собой вверх ладонями и застывшим взглядом. Сколько это продолжалось, я не знаю. Может минуту?

- А звезду… Хотите увидеть падающую звезду? – я замер.

Вместо ответа Александр протянул мне руки. Я поправил их так, что бы ладони располагались вертикально и «от» него. Как будто бы он «трогал» небо…

- Представляйте. Ну, звезды представляйте…

Я практически не дышал. Через несколько мгновений я коротко «чиркнул» булавкой по ладони. Вниз и влево (может вправо – я точно не помню). Александр вздрогнул. Точно так же, как это делают зрячие, когда им посчастливится увидеть падающую «звезду»…

***

…Мы сидели и пили чай. За окном окончательно стемнело и пошел снег.

- А Вы можете видеть звезды днем?

- Нет, конечно, Вы же знаете. Только ночью, и то, если небо чистое.

- А я вот могу, – грустно сказал Александр и, потянувшись за чем-то, уронил со стола ручку – засмотрелся, – смущенно и еще более грустно сказал он, после чего мы опять надолго замолчали…

- А звезды часто падают?

- Редко. Очень редко. Можно прождать всю ночь и так и не дождаться.

- Да-да. Мне кажется, Я Вас понимаю…

***

…Уходя, уже в дверях я повернулся, чтобы окончательно попрощаться. Александр сидел неподвижно и как будто ничего не замечал. Я не стал ничего говорить и осторожно закрыл за собой дверь…

Автор:Ю.С. Додонов

День 5

В этот день, следуя совету капеллана, мы решили инсценировать «пересмотр дел», т.е. рассмотреть вопрос о помиловании. Для этого мы собрали «присяжных» – с десяток студентов психологического факультета. Во главе суда был наш тюремный эксперт, недавно вышедший на свободу после 17 лет заключения Карло Прескотт. Его собственное прошение о помиловании 16 раз было отклонено.
Во время этого процесса в глаза бросилось следующее. На предложение отказаться от всех денег в обмен на досрочное освобождение почти все заключенные ответили согласием. Далее, в ответ на наш приказ вернуться в камеру и ждать решения суда, каждый заключенный послушно встал и последовал в свою камеру. Хотя по логике вещей, если им больше не нужны были деньги – то зачем им было продолжать участвовать в эксперименте? Они могли просто встать и уйти. По всему было видно, что эти люди уже неспособны ни к какому сопротивлению, и что для них восприятие «экспериментальной» тюрьмы было совершенно реальным.
Также резкое изменение произошло и в самом эксперте – за считанные минуты он превратился в того самого черствого авторитарного судью, которого сам же больше всего ненавидел и который отклонил 16 его прошений. Все прошения о помиловании были отклонены. После объявления этой новости, у половины из оставшихся восьми заключенных началась патология, у одного заключенного начались судороги по всему телу.

Изменения произошли и с охранниками. Они уже полностью «адаптировались» к своей работе. Можно было выделить три типа охранников – те, кто издевался над заключенными ради удовольствия, те, кто делал это «по долгу службы» и тех «слабаков», кто этого не делал, но в то же время и не препятствовал это делать другим охранникам. Один из охранников стал откровенным садистом, за что получил кличку жестокого убийцы из кино про дикий запад – Джо Уейна. Его смена работала в ночь и отличалась особой развязностью, потому что охранники были уверены, что ночью все «профессора» спят и за ними никто не следит.

Пятый день был последним исключительно благодаря тому, что вечером этого дня посмотреть, на эти «чудеса» пришла невеста доктора Зимбардо, недавно ставшая преподавателем выпускница Стенфорда Кристина Мэслаш. «Я была очень поглощена переездом и подготовкой к чтению моего первого курса лекций и поэтому смогла прийти посмотреть на эксперимент только под вечер пятого дня. Посмотрев через специальное (одностороннее) окошко в коридор я никого не увидела, поэтому обошла тюрьму с другой стороны и зашла в комнату охраны. Там сидел всего один охранник, который пораньше пришел на работу и ждал начала своей смены. Мы с ним поговорили какое-то время и он показался мне очень милым и интеллигентным человеком. Потом в комнату вошли охранники, окончившие свою смену и я, чтобы им не мешать, ушла к Филу и другим психологам, находившимся на другом конце тюрьмы, откуда они наблюдали за всем происходящим внутри. Когда я вошла, меня подозвали к окошку, сказав, что я увижу кое-что весьма и весьма интересное, потому что сейчас как раз «смена Джо Уейна». Я взглянула в окошко и увидела, что известный «Джо Уейн» – это был тот самый «милый и интеллигентный» человек, с которым я только что разговаривала. Только теперь это был совсем другой человек. Он не только двигался иначе, он стал говорить с южным акцентом (пародируя одного из виденных им киногероев – как выяснилось позже). Он орал и немыслимо ругался на заключенных, выстроившихся в коридоре для переклички. Трансформация была потрясающей – стоило ему одень форму хаки, взять в руки дубинку и войти в тюремный коридор – и вот это уже совсем другой человек – само олицетворение грубости и жестокости, само воплощение «исключительно формального» «ничего личного» «знающего жизнь» тюремного исполнителя.

В 11 вечера заключенных сцепили цепью, надели на головы бумажные пакеты, чтобы они ничего не могли видеть, и с криками и руганью колонной повели в туалет. Охрана была уверена, что на пути в туалет, который находился вне «тюрьмы» за ними уж точно никто не наблюдает и поэтому они позволяли себе всё. Это было отвратительно и просто невыносимо наблюдать. В то же время у Фила и других экспериментаторов это, похоже не вызывало ничего, коме профессионального любопытства: «Ты только посмотри, что они вытворяют! Ну надо же! Как интересно! Иди, иди – посмотри на это!». Я, наоборот, отошла, шатаясь, вглубь комнаты, только и сказав, что «я уже это видела». В ответ на это Фил и другие разразились бурей возмущения о том, что я не хочу смотреть на столь интересные проявления человеческой психики. Они решили, что это я от отсутствия интереса. Их насмешки и комментарии заставили меня усомниться в себе самой, заподозрить себя в действительной глупости и равнодушии к профессии – в добавок к тому, что мне просто было тошно смотреть на то, как охранники унижали и издевались над своими «жертвами».

Некоторое время спустя, по дороге из университета Фил спросил меня, что я думаю обо всём этом. Он ожидал, что я произнесу какую-то восторженную высоконаучную тираду, однако вместо этого я разревелась (хотя обычно я очень сдержанный человек) и сказала: «То, что вы делаете с этими ребятами – это ужасно и бесчеловечно!» Дальше у нас был ожесточенный спор. Я была очень напугана, потому что знала Фила уже не первый год и мы даже собирались пожениться. Я знала его, как доброго и отзывчивого человека, всегда внимательного и заботливого, мы никогда с ним серьезно не ругались. Не помню сколько это всё продолжалось, но это было очень тяжело. В конце концов он согласился со мной, признал, что сам за эти дни сильно изменился, что все они внутренне вжились в «тюремные условия» и усвоили себе «тюремные порядки», которые таким образом оторвали их от их привычных человеческих ценностей. Поскольку дело было глубоко за полночь, он пообещал, что остановит эксперимент завтра утром, пригласив всех охранников и всех ранее освобожденных заключенных для совместного обсуждения итогов эксперимента.

Вспоминая, спустя годы, об этом дне, я часто спрашивала себя – почему моя реакция была не такая, как у всех. Я думаю причин тому было две: во первых я была совершенно посторонним человеком. Для меня просто не было никакой «роли», и у меня не было никакой личной заинтересованности в результатах этого эксперимента. Спрашивая себя – а смогла ли я поступить так же, если бы я была не молодым профессором, а студенткой, и мое будущее зависело бы от рекомендации д-ра Зимбардо? Смогла ли бы я так поступить, если бы это был «мой» эксперимент? Мне хотелось бы думать, что – смогла бы, но, честно сказать – я не знаю. И второе – я не присутствовала там постоянно, я не имела, не чувствовала, как день за днем ситуация накаляется, я не привыкала к ней. Поэтому для них всё было вроде как по старому, все было «как всегда», всё было нормально, я же сразу увидела и поняла – дурдом. Кроме того, чтобы я стала делать, если бы Фил меня не послушал? В известных экспериментах на «послушание» проф. Милгрима, 90% из тысячи простых американцев послушно совершили убийство, не зная, что это не настоящее убийство, хотя при этом многие кричали и плакали, что не хотят никого убивать – и все же продолжали нажимать на кнопку, посылая видимой им жертве (искусному актеру) всё более и более сильный разряд тока. Только 10% отказались подчиняться, но при этом ни один не пошел против эксперимента как такового, не один не возмутился «что это вы тут делаете!?» Таким образом, не имея своей «роли» и поэтому не затянутая вовнутрь ситуации, я смогла трезво взглянуть и поставить под вопрос саму ситуацию. Потом этот мой поступок называли геройским, но тогда я вовсе не чувствовала себя героем, я чувствовала себя изгоем, сомневалась в собственном здравомыслии и недоумевала, почему моя точка зрения такая «ненормальная», не как у всех остальных. И смогла бы я пойти в ректорат или в комитет по защите прав человека, чтобы начать действия против Фила, с которым мы собирались пожениться? Я не знаю, но я очень рада, что мне не пришлось отвечать на этот вопрос. Ведь системе, насаждающей зло, очень легко «сговориться» с добропорядочными диссидентами или даже с героическими повстанцами просто – дав им грамоты и медали за их «подвиги» и чтоб они держали своё мнение при себе. Для себя я поняла, как легко человек может начать бесчеловечно обращаться с теми, кто находится в зависимости от его помощи или доброй воли, начав оправдывать свою бесчеловечность тем, что эти люди – не люди, «звери», «никчемные», «неполноценные», «уроды», «конченные» и проч. Этот эксперимент побудил меня заняться исследованием того, как первоначально отзывчивые медсестры, чья самоотверженность беззастенчиво эксплуатируется, «сгорают» на работе и начинают ненавидеть тех самых людей, ради которых они пришли в медицину. К счастью это явление не повсеместное, но оно имеет место быть. А с Филом мы недавно справили 20ю годовщину нашей свадьбы.»

На следующий день эксперимент был остановлен. Весть об окончании эксперимента заключенные восприняли с неописуемой радостью и воодушевлением, в течении считанных минут их апатию как рукой сняло. В то же время охранники были явно недовольны, что всё закончилось так скоро.

Выводы

Честно сказать поначалу мы совсем не думали, что всё так получится. Мы, наоборот, думали, что ребята будут шутить и прикалываться и нормально общаться друг с другом и что наша тюрьма совсем не сможет стать похожей на настоящую. К тому же ведь мы не давали никаких ролей и не объясняли кому как себя вести. Однако, получив власть, охранники начали всё активней её использовать, заняв уверенную, активную позицию. Многие из них признались, что работа, позволяющая им полностью контролировать и управлять ситуацией и другими людьми, доставляла им немалое удовольствие. Это же можно было видеть из видеозаписей, показывавших как охранники часто просто так прогуливались вдоль камер с самодовольным видом, покачивая на руке дубинку, а также из того, что за всё время эксперимента не было ни одного опоздания на работу, ни одного «больничного» или «отгула», ни разу никто не отказался от сверхурочной работы. «Оглядываясь назад, я ужасаюсь самому себе – как мало я имел какого-либо сочувствия к этим ребятам.» Хотя не все охранники заняли агрессивную позицию в отношении к заключенным, но, как уже говорилось, не было отмечено ни одного случая, когда кто-нибудь из охранников пошел бы против «своих», пытаясь остановить садизм наиболее активных коллег. Заключенные также подчинялись и «хорошим» охранникам из страха, что если те их оставят совсем, то «плохие» им сделают ещё хуже. Наиболее частой формой обращения в тюрьме была команда, причем команда всегда безличная и как правило сопровождающаяся унизительной шуткой или кличкой. Так из общего числа обращений к конкретному человеку 95% всех обращений (в т.ч. и между заключенными) начиналось с какой-либо негативной, унизительной клички, номера, и только в 5% случаев были употреблены имена или упомянута какая-то положительная черта, особенность человека (всё это были не случаи общения заключенных между собой, а случаи обращения заключенных к тюремщику с какой-либо просьбой). Грубая манера обращения у охранников прогрессировала по ходу эксперимента. Так, если во время первой «поверки» было сказано всего несколько оскорбительных слов, и то в шутливой форме, во время последних слов оскорбления произносились примерно каждые двадцать секунд. В ответ на это повышение интенсивности ругани, снижалась интенсивность действий заключенный. Напомним, что физическую силу применять запрещалось, поэму словесные оскорбления были основной формой агрессии.

Единственное заключение, которое можно было сделать из анализа психологического состояния заключенных до эксперимента и в конце, это то, что зависимые, пассивные личности переносили заключение несколько легче, чем личности самостоятельные, инициативные, независимые, творческие. Других зависимостей между характером и успешностью «адаптации» к тюрьме установлено не было. Лишившись всякой власти и контроля ситуации, поведение заключенных стало крайне пассивным. Единственным видом проявления инициативы было сопротивление выполнению команд надсмотрщиков, причем это сопротивление по ходу эксперимента становилось всё слабее и к концу эксперимента (т.е. всего лишь на 5 день!) у половины заключенных исчезло совсем. Этому способствовала и деиндивидуализация заключенных. «Я понял, что теряю самого себя, чувство собственной личности. Тот парень, которого звали Клэй и который согласился участвовать в эксперименте был от меня всё дальше и дальше, пока не исчез совсем, а я – я – № 819 – остался.» Один единственный раз был отмечен факт взаимопомощи – когда один заключенный помог другому. Удивительно и то, что 90% всех разговоров между заключенными в камерах велись о тюрьме. Хотя это были совершенно разные и интересные люди, за весь срок пребывания в тюрьме они ничего друг о друге не узнали. И в то время, когда бы они могли обсудить свои планы на будущее или поговорить о прошлом, словом, в то единственное время, когда они могли бы убежать и оторваться от реальности – они не выходили из под власти ситуации, говоря лишь о еде, охране, поверках, поведении других заключенных и т.п. То есть не было никакой прерывности в их самовосприятии себя как заключенных. Более того, заключенные стали усваивать негативные взгляды охраны на самих себя и стали сами относиться к себе столь же негативно. К концу эксперимента заключенные перестали даже внутренне сопротивляться давлению охраны и были полностью уверены, что охрана так с ними обращается потому, что они этого заслуживают. Точно также они следовали «рекомендациям» охраны и в выстраивании своих отношений с другими заключенными. Ярким примером тому является их пение про то, что «№ 819 – плохой заключенный». Кроме того, хотя внешне заключенные выглядели вялыми и апатичными, особенно по сравнению с активными охранниками, тестирование показало, что внутренне они в 2 раза более возбуждены, что внутри у них никакого покоя нет. Также в 2-3 раза чаще у них были перепады настроения, чем у сравнительно «стабильной» охраны. То есть эмоциональные реакции заключенных были в несколько раз сильнее, но внешне никак не выражались (кроме судорог и других соматических реакций). По словам заключенных, самым тяжелым была непредсказуемость поведения охраны, её самодурство. В ответ на слабое сопротивление одного заключенного могли наказать его, а могли наказать и не его, а его сокамерников, или же вообще соседнюю камеру. Поскольку результат любого действия был совершенно не предсказуем, большинство заключенных вообще прекратили предпринимать какие-либо действия. За улыбку пошлой шутке охраны, например, можно было быть наказанным, точно также, как и за её отсутствие. Для охраны не было причины искать разумное оправдание своим требованиям, как в нормальной жизни. В этом мире двух крайностей – крайней властности и силы и крайней же беспомощности и бессилия, каждый учился любить «власть» саму по себе и ненавидеть и презирать себя самого и всякого, кто ею не обладает. Реальные заключенные быстро осваивают методы «компенсации» и «приобретения власти» за счет унижения более слабых сокамерников или образовывая группировки против друг-друга. Также и охранники продолжали усиливать свою власть ради самой власти даже и после того, как заключенные прекратили всякое сопротивление.

Характерно, что после окончания эксперимента заключенные выразили убеждение, что мы выбрали охранников не путем подкидывания монетки, а как наиболее здоровых и сильных, хотя на самом деле разницы в телосложении не было никакой. Вся «сила» охраны, успешно контролировавшей втроем безропотное поведение девяти заключенных была чисто субъективной. Спустя буквально несколько часов после окончания эксперимента их эмоциональный уровень пришел в норму и в дельнейшем, поддерживая связь, ни один не сообщил о каких либо негативных последствиях эксперимента. Двое из «заключенных» после эксперимента пересмотрели свои карьерные планы и стали – один – адвокатом по делам заключенных, другой – тюремным психологом. Основным выводом исследований явился тот факт, что предсказать заранее, на основании каких либо личностных данных как человек будет себя вести в той или иной экстремально благоприятной или неблагоприятной ситуации нельзя, не поставив этого человека в условия данной ситуации. Кроме того, мы были потрясены эффективностью нашего эксперимента. Страшно подумать, что если наша «Стенфордская тюрьма» смогла за 5 дней оказать столь сильное угнетающее (или деформирующее) воздействие на своих «обитателей», то что же в обычных тюрьмах, где условия намного более жесткие, где есть и реальный риск и угроза физической расправы, где за минимальное нарушение режима можно получить штрафной изолятор и, как следствие – невозможность досрочного освобождения и т.д. Вот письмо, которое я получил от одного заключенного вскоре после публикации статьи об эксперименте: «Я был недавно переведен на другой режим после 37 месяцев одиночного заключения. У меня был «молчаливый» режим и даже если я пытался шепотом заговорить с парнем из соседней камеры, меня били, травили газом и бросали в узкую щелеобразную камеру, голого, спать на бетонном полу, не позволяя даже сходить в туалет.. Я знаю, что воровство должно быть наказуемо и я не оправдываю воровство, хоть я и сам был вором. Теперь я не думаю, что буду когда нибудь красть, если выйду на свободу. Нет, не потому что я «перевоспитался», просто вещи и воровство меня больше не интересуют. Я думаю только об убийстве. Об убийстве тех, кто меня избивал и обращался со мной хуже, чем с собакой. Я надеюсь и молюсь, что ради спасения моей души и ради моей будущей жизни я смогу преодолеть ожесточенность и ненависть в моем сердце, но это будет очень, очень тяжело.

Предыдущие записи:

Стэнфордский тюремный эксперимент

Стэнфордский тюремный эксперимент. День 2

Стэнфордский тюремный эксперимент. День3,4

День 3

В понедельник был день «свиданий» с родными и друзьями. Мы опасались, что близкие могут увидеть состояние заключенных и тюрьмы и забрать своих сыновей домой.
С целью этого не допустить мы решили оказать воздействие и на ситуацию и на самих родителей. Заключенным было велено помыться, побриться, причесаться, вычистить и привести в порядок камеры, мы проветрили помещение, пустили по местному радио спокойную приятную музыку и даже уговорили одну милую, привлекательную студентку сыграть роль секретарши, приветствуя и регистрируя наших посетителей на входе.
Целью этих действий было убедить посетителей, что всё совсем не плохо. Когда пришло два десятка посетителей, полных чувства умора и оптимизма, готовых увидеть что-то новое и интересное, мы методично взяли их поведение под ситуативный контроль, заставили зарегистрироваться, заставили прождать полчаса, затем объявили, что одного заключенного могут посетить не более двух человек, что время визита ограничено 10 минутами, и что свидание произойдет только в присутствии и под наблюдением охранника. Кроме того, прежде чем встретиться с сыном, родители должны были обсудить его «дело» с начальником тюрьмы. Конечно, поначалу родители стали возмущаться этими неразумными правилами, но, что удивительно, — в конце концов они все им подчинились и таким образом приняли участие в нашей инсценировке.
Когда родители увидели, в каком измотанном и затравленном состоянии находятся их сыновья, многие из них, даже отцы – разрыдались. Когда одна мать сказала, что никогда не видела своего сына таким изможденным, я в ответ быстро перекинул вину с ситуации на самого её сына. «Сам виноват – нечего не спать по ночам!», затем я обратился к отцу – «Вы что, сомневаетесь в своем сыне?» «Нет, нет, конечно не сомневаюсь, он – крепкий парень. Пойдем дорогая, мы и так уже потеряли много времени. До встречи в следующий понедельник!»
Таким образом родители остались в рамках самой ситуации и никто не осмелился поставить под сомнение саму ситуацию, но продолжал действовать в её рамках, прося у «начальника тюрьмы» не более как «послабления условий для их сына».

После визитов родных, во время проверки один из охранников услышал, как заключенные перешептываются о том, что выпущенный ранее № 8612 вот-вот должен собрать своих друзей и вернуться, чтобы разнести эту тюрьму и всех освободить. По идее, мы – как наблюдатели, должны были бы наблюдать. Однако совмещение роли профессора и «начальника тюрьмы» сыграло свою роковую роль, втянув меня самого полностью в ситуацию. Таким образом я перестал действовать как профессор и стал вести и мыслить, как заправский начальник тюрьмы. Я долго упрашивал полицию перевести на время наших заключенных к себе. Полиция отказалась, сказав, что в этот случай страховой компанией не предусмотрен и если что – вся вина ляжет на них. Я взбесился. Затем, посовещавшись, мы решили завязать заключенным глаза, сковать их одной цепью и перевести в кладовую на пятый этаж, а тюрьму тем временем демонтировать, чтобы когда № 8612 вернется с друзьями – я мог бы ему сказать, что эксперимент окончен и все разошлись по домам. Мы так и поступили. После множества хлопот и нервов всё было сделано и я остался в опустевшей «тюрьме» один, нервно ожидая группу ребят с дубинками, готовых разнести всё в клочья, и подумывая о том, а не попросить ли полицию задержать этого парня под каким-либо предлогом на 15 суток. В это время ко мне заглянул один из коллег по факультету, который прослышал, что у нас тут какой-то эксперимент. Я обрисовал ему ситуацию и он задал мне простой и главный вопрос: «А что, собственно говоря, вы пытаетесь изучить? Какова зависимая переменная в этом эксперименте?» К моему собственному потом удивлению, я ответил на этот грамотный вопрос вспышкой гнева. У меня тут вот-вот вломится банда головорезов, чтобы разнести «мою» тюрьму, а какой-то профессоришко тут разглагольтвует о зависимых переменных! К вечеру стало ясно, что слух о нападении на тюрьму был не более, чем слух. Представьте себе наше состояние. Мы потратили кучу сил и нервов – и всё впустую! Кто-то должен был за это ответить! И этим «кто-то» стали, разумеется, заключенные, которых заставили голыми руками чистить унитаз, отжиматься, ходить гусиным шагом, словом, подвергли всем наказаниям, какие охранники только и смогли выдумать. Продолжительность поверок достигла нескольких часов.

День 4

В понедельник я также вызвал десятого заключенного, чтобы он занял место отпущенного ранее № 8612. Попав в тюрьму и столкнувшись с местными «порядками» № 819 отказался подчиняться и объявил голодовку. Он надеялся, что его сопротивление издевательствам охраны послужи толчком к восстановлению солидарности между заключенными, их объединения против охраны или, по крайней мере, таким образом он совсем обессилит и его вынуждены будут отпустить.

Он ошибался. Уже на 4 день было слишком поздно и бесполезно вывести заключенных из их зомбированной покорности. Таким образом, вместо того, чтобы стать героем, возглавляющим сопротивление жестокости надсмотрщиков, он стал одиноким «источником неприятностей», презираемый заключенными и терзаемый начальниками за то, что не ел «свою поганую жратву». В любом случае, очень быстро № 819 оказался «внутри ситуации», т.е. – не более, чем просто «проблемный заключенный».

Во вторник я пригласил католического священника, бывшего тюремным капелланом, зайти и оценить, насколько наша тюрьма соответствует действительности. Наблюдая его разговоры с заключенными, меня поразило, что половина из них, представлялась не своими христианскими именами, а называло себя своему тюремному номеру. Капеллан спросил у заключенных, что они делают, чтобы выбраться отсюда. В ответ на их недоуменный взгляд он ответил, что, чтобы выбраться из тюрьмы необходимо подать прошение о помиловании. Он также предложил связаться с родителями, чтобы те наняли юриста и половина заключенных попросили его об этом. Визит священника совсем размыл грани реальности и после него многие окончательно забыли про какой-либо эксперимент и стали мыслить исключительно в тюремных понятиях.

Вечером у № 819 случилась истерика. Видя, что дело серьезно, я снял с его головы чулок, отстегнул от ноги цепь и велел пойти отдохнуть в мою комнату, сказав, что принесу туда еды. Пока я всё это делал, один из охранников выстроил заключенных в линию и заставил их петь громким голосом: «№ 819 – (плохой заключенный), он во всем виноват. № 819 очень плохо поступает. Из-за него всё не так!» Они пели это хором раз за разом, и с каждым разом всё слаженней и четче. Когда я понял, что о слышит их пение я поспешил в кабинет. Та я застал его – рыдающего. Я предложил ему выйти на улицу. Он сказал, что не может выйти, потому что другие заклеймили его «плохим» и не смотря на свою усталость от голодовки, он стал просить вернуть его обратно в камеру, чтобы доказать остальным, что он вовсе не «плохой» и ничего «плохого не делал». Тут я понял, что его тоже пора выпускать и сказал: «Слушай, ты не плохой заключенный, ты не заключенный вообще. Ты – Клей Гебхард, а я — не начальник тюрьмы, я доктор Зимбардо, психолог и это – Стенфордский университет, а не тюрьма! Так что вставай и иди себе домой!» Он перестал рыдать и смотрел на меня взглядом ребенка, очнувшегося от кошмарного сна. Помолчав какое-то время он, наконец, казал, «хорошо».

Продолжение следует.

Они сорвали с головы чулки, спороли номера с одежды и завалили матрасами двери камер и стали открыто высказывать свое мнение по поводу охранников. Охрана была в бешенстве, но и в растерянности, поскольку никто не знал, что делать. Прибывшая утренняя смена выразила свое разочарование и высказала подозрение, что ночная смена проявила непозволительную «мягкотелость».

Восстание было решено подавить собственными силами. Для этого также была вызвана и третья смена. Для подавления восстания были использованы огнетушители, предоставленные службой пожарной безопасности, обеспокоенной тем, что из помещения «тюрьмы» был всего один выход. Струей леденящей окиси карбона охранники оттеснили заключенных от двери, сорвали с них одежду, выбросили из камер матрасы и посадили руководителя восстания – «№ 8612″ в одиночную камеру. Таким образом восстание было подавлено. Стало ясно, что девять охранников могут справиться с девятью заключенными, однако возможности постоянно сдержать такой штат охраны – не было. (Более того, 1 и 3 смены, участвовавшие в подавлении восстания делали это безвозмездно, поскольку никаких «сверхурочных» условиями эксперимента не предполагалось.) Поэтому были использованы более тонкие методы контроля ситуации. Охранники сделали одну из камер – «привилегированной». Трое заключенных, принимавших наименее активное участие в восстании были помещены в эту камеру. Им вернули одежду, матрасы и позволили умыться и почистить зубы. Остальным – нет. Их также особенно хорошо накормили, в то время как остальные «временно лишились этого права», т.е. их не кормили вообще. Через пол дня такой жизни, охранники взяли «хороших» заключенных и поместили их обратно в «плохие» камеры, а вместо них наугад выбрали трое «плохих» и поместили их в «хорошую» камеру. Если причину первого поступка заключенные могли понять, то предположить, что во втором случае охранники сделали это «просто так» они не смогли и решили, что «второму набору» выпали привилегии потому что они являются «информаторами» и таким образом между заключенными возникло взаимное недоверие и подозрительность. Коллектив был расколот.

По словам нашего «эксперта» подобная тактика используется и в реальных тюрьмах, чтобы расколоть союзы заключенных. Например, расизм используется, чтобы возбудить ненависть и натравить друг на друга белых, черных и латино-американцев друг на друга. В реальной тюрьме наибольшую угрозу для заключенного представляет именно сосед по нарам. Другим следствием восстания явилась наоборот возросшая солидарность между охранниками – «товарищество». Также изменился и их взгляд на заключенных, это больше не были «ребята из эксперимента», это были реально-ненавистные враги, причиняющие неудобства и неприятности (столь невыносимые для охраны), которых во что бы то ни стало надо «сломать», за что охрана и принялась со всем ожесточением.

Удовлетворение абсолютно любых, даже таких простых и естественных с точки зрения обывателя, потребностей как туалет – стало полностью зависеть от прихоти охраны т.к. и на это необходимо было спросить разрешения, чтобы тебе завязали глаза, наручниками сцепили руки и отвели в туалет. При этом охрана не всегда выполняла просьбы и заключенным приходилось использовать полиэтиленовые пакеты, которые оставались в камере, что вело к дальнейшей деградации условий. Возможность читать и смотреть телевизор – изначально предполагавшаяся – была забыта. На право пользования очками или на то, чтобы закурить сигарету также необходимо было получить разрешение надсмотрщика. № 8612 был заядлым курильщиком и таким образом охрана контролировала его с помощью сигарет. Также охрана сконцентрировала на нем свое особое внимание, не упуская случая, чтобы обозвать или как-либо ещё его унизить.

Менее чем через 36 часов у него начались патологические реакции – эмоциональный срывы, истерика, нарушение мышления, неконтролируемые вспышки ярости, крики и слезы. К сожалению, сам «начальник тюрьмы» – д-р Зимбардо, в обычное время известный как человек «очень отзывчивый и внимательный к нуждам окружающих» (характеристика его коллег и жены) в данном случае «вошел в роль» и на рыдания № 8612 ответил, что «такой сопляк как ты и дня не протянет в настоящей тюрьме», а также предложил ему сделку – он скажет охране, чтобы те перестали уделять ему «особое внимание», а в обмен он будет сообщать ему «некоторые интересные сведения» о других заключенных и их разговорах. Бывший руководитель восстания был так плох, что вместо отказа, сказал, что он подумает над этим предложением. Когда он вернулся к остальным заключенным (была поверка), он истерично прошептал «Это не эксперимент, это настоящая тюрьма для психологических экспериментов над людьми и нам отсюда не выбраться». Этот шепот волной ужаса и отчаянья прошел по ряду заключенных, после чего четверо из них прекратили всякое сопротивление издевательствам охраны и стали 100% послушными зомби, лишенными всякой тени собственной инициативности и самостоятельности. Ночью состояние № 8612 резко ухудшилось. Главным по тюрьме был в это время ассистент профессора – Крейг Ханей. Он попросил охрану привести его к себе в кабинет (таковы уже были правила, установленные охраной), надеясь, что в кабинете тот сможет немного успокоиться и прийти в себя. Заключенный сказал, что он не в силах больше выносить непрерывные издевательства надсмотрщиков. Видя огромное внутреннее напряжение, прорывающееся то в слезах, то в истерике, Крейг понял, что дело серьезно. «Была глубокая ночь и я не мог позвонить доктору Зимбардо, своему начальнику. Понял, что решение придется принимать мне. Сейчас, спустя годы, оглядываясь назад принятое мной решение кажется простым и естественным, потому что оно было единственно правильным, то в ту ночь оно таковым не казалось. Я учился на 4 курсе и для меня много значило участие в этом эксперименте, подготовка к которому заняла у нас столько времени и результаты которого были в ту ночь ещё совсем неизвестны. Выпуская заключенного я тем самым рисковал всем экспериментом, который мог сорваться. И всё таки я решил отпустить этого парня, потому что человечность во мне перевесила «научность». На следующий день мне пришлось много чего выслушать от начальства, которое не видело, как плох стал парень ночью и потому сомневалось в правильности моего решения и в моем здравомыслии и «преданности науке» вообще. Однако необходимо было найти какое-то объяснение этому случаю и тут мы попали в свои же собственные сети и уцепились именно за ту идею, которую и пытались опровергнуть. А именно мы решили, что произошла ошибка в процедуре отбора и в наш эксперимент просочился какой-то «ненормальный», т.е. мы – пытавшиеся опровергнуть стратегию «во всем винить пострадавшего» и доказать, что ситуация может оказывать сильное деформирующее воздействие на личность и психику человека – при первом же серьезном проявлении этого воздействия попытались сами всё списать и во всем обвинить самого пострадавшего, его якобы «дефектную» личность. Это было проще всего, ведь таким образом снималась ответственность за происшедшее со всех остальных. Однако тот факт, что в течении последующих четырех дней патология проявилась ещё у шести заключенных заставил нас призадуматься и пересмотреть свои взгляды.

Продолжение следует.