Начало тут: Кинозлодеи в отражении психиатрии и традиции

«Игра в прятки»


Пациент.
Дэвид Коллуэй (Робер де Ниро), любящий отец семейства, переживший страшную трагедию – скоропостижную кончину жены. Оставшись вместе с девятилетней дочерью Эмили Коллуэй, Дэвид вскоре обнаруживает изменения в ее поведении, несомненно вызванные смертью матери. У дочери появляется воображаемый друг. Явление, само по себе странное в ее возрасте, усугубляется тем, что у мнимого друга очень подлый нрав, он обвиняет Коллуэя в гибели супруги и стремится ему отомстить. Череда мистических и пугающих происшествий (позднее — преступлений) внезапно находит логическое объяснение. Личность самого Дэвида болезненно раздвоена, и вторая часть (которой и оказывается пресловутый воображаемый друг) становится личностью маньяка.

Традиция / Предыстория.
Повышенный интерес к теории психоанализа, охвативший западный мир в 60-ые гг., отразился в мире кино чередой фильмов, названных «фрейдистскими». Центральной темой становились всевозможные изломы психики, а раскрытие образа героя превращалось не в психологические изыскания душевных качеств, а в психиатрический анализ отклонений. Не удивительно, что фильмы ужасов оказались наиболее восприимчивы к подобному жанру.

Наиболее яркими его представителем, появившимся и на российском телевидении, стал знаменитый черно-белый фильм Романа Полански «Отвращение», снятый в 1965 г., где героиня Катрин Денёв до такой степени боится мужчин, что убивает двух своих поклонников. Загадку ее состояния раскрывает эпизод, показывающий, что она перенесла сексуальное насилие в далеком прошлом. Более поздние примеры – «Ножницы» (ножницы, взятые в руки женщиной, защищавшейся от насильника, пробуждают зловещие тайны и комплексы, дремавшие в ее подсознании) и «Колобос» (художница после неудачной попытки суицида встречается и проникается сочувствием к убийце, уродующем трупы своих жертв, чтобы придать им «истинную» красоту).
«Игра в прятки» режиссера Джона Полсона, пусть и не в самоочевидной форме, продолжает эту линию.
Вообще, сюжет о раздвоение личности имел место еще на заре американского романтизма, излюбленный писателем, который заложил основы практически всех жанров американской литературы (детектива, мистики, сатиры, психологической новеллы) – Эдгаром По. Примером истории о распаде личности является его знаменитый «Вильям Вильсон». Различие персонажей По и Полсона только одно. Если в первом случае, совесть человека, не в силах выносить совершенные им преступления, выделилась в преследующую его отдельную личность, то у Коллуэя наоборот, отдельным лицом становятся самые темные качества души. А цель их – уже не спасение, а уничтожение Дэвида, к чему его подсознательно подводит скрытое чувство вины.
Диагноз. В истории Дэвида Коллуэя мы сталкиваемся с ориентированным сумеречным состоянием – осложнением, которые часто возникает на фоне эпилепсии, шизофрении, алкоголизма или само по себе. Общеизвестные примеры сумеречного состояния – это транс и лунатизм, но встречаются и более экзотические случаи.
Механизм такого расстройства внешне очень прост. Во время приступа, длящегося от нескольких часов до нескольких дней, поведение человека полностью изменяется. Причем реалии этих перемен ближе не романтическим грезам По, а мрачной фантазии Полсона: поведение определяют неконтролируемые влечения, усиливающие чувства страха, злобы, приводящие к потере контакта с реальным миром и не редко заканчивающиеся трагически (убийство, самоубийство, сопротивление стражам порядка, хулиганство). Потом следует амнезия, в результате чего больной обычно и не подозревает, что он делал. Так складывается представление о двух людях, живущих в одной душе…
Близкий случаю Дэвида пример – история, описанная американскими врачами Гоулдом и Пайлом в книге «Курьезы и аномалии медицины». Мужчина 55 лет совершил убийство девушки, а потом забыл об этом и никак не мог поверить, за что его судят. Когда же прокурор представил неопровержимые доказательства, подсудимый сам просил приговорить его к смерти, поскольку осознание совершенного было для него невыносимо.
…Чувство вины из-за смерти супруги стало пусковым механизмом в формировании сумеречного состояния у Дэвида Коллуэя. Так подавленная, но исподволь мучившая его идея стала бомбой замедленного действия и источником неведомой угрозы, которую Дэвид, так до конца и не осознав свою ошибку, искал в фантазиях дочери.

«Глюки»

Пациент. Ветеран вьетнамской войны (Майкл Шеннон), самовольно покинувший психиатрическую лечебницу… Это краткое предложение заключает в себе всю информацию, которая известна о главном герое до того, как он оказывается подхвачен основным потоком сюжета. Война или другие печальные события биографии, скрытые от зрителя, стали гибельными для его психики, и даже встреча с женщиной (Эшли Джадд), которая вроде бы любит его и пытается понять, не способна уже ничего исправить.
Английское название фильма «Bug» («Жуки»), в отличии от русского, двусмысленно. Это и основная идея-фикс персонажа Шеннона (преследование насекомыми), и намек на то, что это иллюзия. На американском сленге «bug» может означать и ошибку, и безумную идею, а выражение «to go bugs» значит «сойти с ума, помешаться». И хотя на протяжении фильма возникают эпизоды, когда хочется поверить безусловно обреченным героям, в основном, сомнений в том, что все происходящее только нарастающий бред почти не возникает.
Герою Шеннона удается заразить своим безумием и героиню Эшли Джадд. Они скрываются в принадлежащем ей мотеле, где надеются обрести спасение от иллюзорного страха — чудовищных насекомых, якобы появившихся на свет после зловещих экспериментов правительства. Пришедший психиатр, последняя надежда на реальное спасение, помочь здесь уже не в состоянии. Затворники вырезают загадочных жуков из собственных тел, нанося себе увечья, а в конце фильма сжигают себя в комнате, пытаясь спасти себя и окружающий мир от опасности, существующей только в больном сознании.
Традиция / Предыстория. В уже упомянутом «Macabre Dance» от Стивена Кинга – эволюционном обзоре американского хоррора прошлого столетия – все фильмы этого жанра разделены на несколько групп. В этом отношении наиболее специфичны «социальные фильмы ужасов». Поскольку финансовое и имущественное положение для американцев не столь злободневно, как в России и Европе, то и социальная трагедия в их представлении связывается скорее с физической и личностной неполноценностью человека. Тема всевозможных уродств: от подростковой дисморфомании (боязни «некрасивости»), вызванной прыщами и прочими кожными проблемами, до последствий травм, аварий и зловещих болезней, раздутая до бесконечного гротеска, легла в основу таких картин.
Двумя стереотипными злодеями, цепочку преступлений которых открыло анатомическое безобразие, стали Харви Дент и Томас Хьюит, более известные как «Двуликий» и «Кожаное Лицо».
Красивое (или приятное) лицо – главная часть тела для стремящегося к успешности американца – становится для западного обывателя отражением его души. Ну, а грубое нарушение такого идеала свидетельствует о определенном извращении внутреннего мира персонажа.
Случай параноидной шизофрении (системного распада качеств личности, порой на прямо противоположные) у Харви Дента («Бэтмен навсегда») открыл ожег кислотой одной половины его лица. Впрочем, осложненная шизофрения редко развивается так быстро и, очевидно, что двойственность личности, поддерживаемая на хрупком балансе монеты Харви, которую он подбрасывает в течении фильма, раскрылась бы и без этого случая. В остальном же, маньяки с таким психическим диагнозом, по словам Дональда Ланди, всегда переполняли психиатрические клиники Штатов. С Хьюитом («Техасская резня бензопилой») все несколько сложнее. Здесь и неизвестное кожное заболевание, и вероятная умственная отсталость, и вспышки ярости, которые часто бывают у агрессивных психопатов. Но упирается все в глубокий комплекс неполноценности, навязанный Томасу окружением («Ты такая же как те дети! Дети, которые смеялись над ним!» — произносит его мать в одной из последних экранизаций). А это дает нам еще один случай социальной трагедии человека на почве физической неполноценности. Которая оборачивается другой, еще большей трагедией для остальных героев фильма, оказавшихся к собственному несчастью на ферме Хьюитов, очень похожей на ферму Гейна.
Однако иногда, а это «иногда» в данном случае открывается сюжетом «Глюков», кошмар физической ущербности может выступать в более утонченной форме, смертельной для человеческого сознания.
Драма режиссера Уильяма Фридкина, прославившегося экранизацией «Изгоняющего Дьявола», почему-то анонсированная при показе в российских кинотеатрах и в прокате как фильм ужасов, в общем-то близка западным «социальным» фильмам ужасов. Героя губит ужас перед внешним миром, но источник его он находит в собственном теле, ставшем гнездом зловещих насекомых, готовых нести гибель и ему, и миру.
Диагноз. Хотя в последних эпизодах фильма в словах психиатра уже звучит диагноз – паранойя – он не совсем точен. К таким выраженным симптомам ведет довольно редкое осложнение, развивающееся у параноиков и наркоманов. Это синдром Эгмала. Мучительное, вновь и вновь повторяющееся ощущение, будто что-то проникает под кожу (обычно насекомое), порезы, наносимые самим больным в попытке избавиться от паразита и чаще всего летальный исход.
О других случаях синдрома Эгмала в кинематографе судить сложно. Отбросив многочисленные картины о нападениях муравьев и пчел, отметим только один пример, когда это расстройство напрямую называется. Это серия из памятных в плеяде сериалов 90-ых гг. «Секретных материалов», в которой агенты ФБР расследуют нападения на людей тараканов. Разбирая случай самоубийства-паренька наркомана, вскрывшего себе вены опасной бритвой, когда в них вроде забрались два таракана, Скалли, в противовес фантастическим гипотезам Молдера, сразу называет вероятной причиной синдрома Эгмала. Параноическое мышление персонажа Шеннона возводит процесс появления насекомых в сложную систему мирового заговора и происков правительства, но обычно все происходит так, как показано в сериале: галлюцинация и состояние аффекта, когда больной уже ни о чем не думает.
Что касается героини Джадд, то ее поведение оценить сложнее. Впрочем, если она оказалась восприимчивой к фантазиям своего гостя, похоже ее психика была к этому готова и давно нарушена потерей единственного ребенка. Непонятные телефонные звонки, вновь и вновь раздающиеся в пустующем мотеле, указывают на болезненные раны ее собственной души.

«Пила» и др.

Пациент. Талантливый архитектор Джозеф Кремпер (Тобин Белл), всю жизнь был поглощен работой; в расцвете успеха и на закате молодости он все таки обращается к личной жизни. Но брак прерывает воля судьбы: из-за нападения грабителя-наркомана его жена теряет долгожданного ребенка, а у самого Кремпера обнаруживается смертельная болезнь (неоперабельная опухоль мозга). После неудачной попытки самоубийства, конструктора охватывает навязчивая мысль, что ценность жизни в мире утеряна. Однако, если общество поглотили насилие и жестокость, то и исцелить его можно через жестокость. Бывший архитектор начинает похищать людей и заставляет их проходить испытания при помощи механизмов, созданных ярким и одновременно воспаленным воображением. Несмотря на детально разнообразие, смысл всех игр прост: жертва должна сделать выбор между смертью и жизнью через увечья и самоистязанья. Халатное отношение к жизни будет не возможно, если человек прошел такую игру. К сожаленью, таковых не много. Сам Кремпер, возможно, не обладает личным обаянием Лектера, но ему удается окружить обаянием идею, которой служит. Она становится настолько притягательной для лиц с таким же больным сознанием, что и после физической смерти Кремпера («Пила III») его дело продолжают несколько последователей.
Традиция / предыстория. Как и сюжет о раздвоении личности идея «дьявольской игры» была найдена кинематографом последних лет в произведениях американского и европейского романтизма. Одной из наиболее известных вариаций на эту тему были «Десять негритят» Агаты Кристи, а через них концепция восходит опять же к Эдгару По и его новелле «Колодец и маятник», где персонаж обречен «играть» в кошмарную игру с инквизиторами в загадочном наполненном ловушками подземелье.
Дьявольская игра часто идет рука об руку с идеей порочности, некого греха героя, который он или демонстрирует, или пытается искупить в хитросплетениях этой игры. В этом отношении самым ярким предшественником «Пилы» были «Охотники за разумом» режиссера Ренни Харлина. Здесь страдающий, судя по всему, манией величия, убийца по прозвищу Кукловод (Джонни Ли Миллер) утверждает свое превосходство над людьми, заманивая их в ловушки и подчиняя расправы с ними четкой системе, выверенной с математической точностью часов, которые постоянно появляются в фильме.
В отличии от Кукловода Пила не сам олицетворяет порок, а пытается искупить пороки конкретных людей и общества, что демонстрирует четвертая часть истории, где многие его жертвы вполне заслуживают казни.
Диагноз. Комбинации, которые не снились и Бендеру, тонкий расчет каждого преступления говорят о удивительно обостренной психической реакции и мышлении Кремпера, что присуще либо гению, либо душевнобольному. Правда, иногда эти качества соединяет и одна личность. Оценивая поведение Джозефа, уместнее всего говорить о неком пограничном расстройстве психики, не явном (его не заметили врачи госпиталя, где архитектор проходил об-следование), но достаточным, чтобы он подчинил себя служению необычной идее. Скорее всего, это невроз навязчивых состояний, который обстоятельства жизни героя в конце концов облекли в психопатоподобную форму.
Невротиков, помешавшихся на собственных фантазиях, теориях и действиях, в западной культуре (а в последние десятилетия и в нашей) необычно много, причем как среди героев, так и среди злодеев. Кровавые плачи революций и репрессий, а бок о бок с ними — необыкновенно популярные юмористы, которые все шутят и никак не могут остановиться, дают примеры невротических состояний. Поэтому нет ничего удивительного в том, что и в кино злодеем современности стал невротик.
* * *
Пока еще трудно судить удастся ли «Пиле» не только по количеству, но и по качеству картин войти в ряд киноэпопей вместе с «Кошмаром на улице Вязов» или «Пятницей 13». В заключении хочется лишь пожелать успеха Тони Беллу, который стал для журналистов уже почти так же не отделим от своего персонажа, как Роберт Инглэнд от своего.
Новые времена дарят новые произведения. Крюгер стал героем конца 80-ых – начала 90-ых гг., Пила же вполне может занять пьедестал первого антигероя третья тысячелетия. Так что удачи тебе, Джозеф, удачи.

Мнение эксперта

Вопрос: В последние годы появилось множество разрекламированных фильмов о убий-цах. Как Вы считаете, с чем связан тот факт, что таким все более популярным героем совре-менного кинематографа становится маньяк, а вовсе не классический положительный герой?
Туркина Ольга Владимировна, социальный педагог-психолог, отвечает: Кино, сего-дня и всегда выполняло социальный заказ. И если есть потребность в фильмах подобного со-держания с героями вроде Лектера и Пилы, то они будут появляться вновь и вновь. Совре-менное общество очень агрессивно, а образ киноубийцы позволяет выплеснуть агрессию, негласно отождествив себя со злодеем. Поэтому маньяки все чаще превращаются в кино из вызывающих отвращение злодеев в героев, бросающих миру страшный вызов. Впрочем, и раньше были примеры обаятельных злодеев из фильмов про мафию и гангстеров. Это явле-ние печальное, но вполне закономерное.

Авторы:
Фоменко Сергей Владимирович, преподаватель истории
Туркина Ольга Владимировна, социальный педагог-психолог